Обмен учебными материалами


ХИМЕРЫ ПРОСЫПАЮТСЯ НОЧЬЮ (ЧЕРНЫЕ СФЕРЫ) 39 страница



Долго раздумывать, впрочем, смысла не было. Мне в очередной раз довелось вытянуть счастливый билет. Наверное, следовало бы порадоваться. И я порадовался, тихо, про себя. Потом отряхнулся и продолжил путь. На кабана даже не оглянулся.

Начинало смеркаться; уже западную сторону горизонта подернуло глубоким малиновым; до того синие, тени теперь сделались фиолетовыми, местами и вовсе уходили в черноту. Я шел целый день, но не чувствовал усталости, будто вышел только четверть часа назад. Ни довольно ощутимый морозец, ни глубокий снег не выбили из сил. Я двигался и двигался – вперед. Лишь когда багровый диск солнца практически скрылся за горизонтом, понял: целый день я прошагал напрасно, я пришел в то же самое место.

Не в силах сразу смириться со случившимся, я еще какое-то время кружил вокруг хутора, но накатывающая ночь заставила вернуться в сарай. Внутри – кострище, у стены прислонены два ослепительно белых трупа.

И сразу накатила усталость – дикая, нечеловеческая. Будто на меня разом обрушился весь этот минувший день. Не хотелось ни разжигать костер, ни двигаться, ни даже открывать глаза. Каким бы чудесным ни было мое исцеление, все же обычная усталость и голод брали свое, и я еще некоторое время ожидал, что же окажется сильнее: голод или желание не двигаться. Потом провалился в сон, черный, как яма, без сновидений. Очнулся посреди абсолютно кромешной мглы. Сколько проспал? Далеко ли до рассвета? Нащупал кострище и, едва ворочая обмороженными пальцами, развел огонь. Тот бодро побежал по облитым горючей жидкостью дровам, жадно облизывая их шершавые обуглившиеся бока. Было понятно, что придется ломать еще: на остатках долго не продержаться.

Я приподнялся, глубокие тени на трупах заиграли, придавая их заиндевевшим лицам некое подобие эмоций. Показалось даже, что один из них улыбнулся. Я тоже приветливо подмигнул ему:

- Ничего, прорвемся.

В самом деле, это даже хорошо, что я вышел снова к хутору: еще не известно, как бы пришлось ночевать в лесу или открытом поле. Приплутал – с кем не бывает. Мудрено ли – без компаса-то.

Настроение немного поднялось, я сумел переломить несколько деревяшек для костра. Сделалось еще теплее и веселее, аппетит разыгрался прямо волчий.

О пропитании долго размышлять не надо: природа вокруг – лучший холодильник, а мясо – так вот же оно – целых полтора центнера у стены сидит, ожидает.

Я понял, что хочется чего-нибудь особенного, нежели просто отварные пальцы. Еще до конца не понимая, что буду делать, раздел спутника Бирюка по пояс и стал отрубать ему голову. Нож врубался в окостеневшее тело по миллиметру. Нет, так ничего путного не сделать. Я подволок тело к костру и опрокинул головой в огонь. Хлынули искры, завоняло паленым волосами. Костер разгорелся веселее.

- Вот так, пропекись, родимый…

Я сидел и молча любовался, как обугливается голова, как лопается и сходит лоскутами кожа, обнажая пучки лицевых мышц, как запекаются выпученные белки глаз. Вскоре приятно запахло жареным мясом. Я подумал, что внутри черепной коробки вполне приятно могут запечься мозги, это был бы даже деликатес… Только вот мясо на лице перегорит.

Пришлось вытащить голову и соскрести мясо с костей. Мягкое, оно легко отошло от черепа, и вскоре я наслаждался шашлыком, густо посыпанным крупной желтой солью и пеплом. Аппетитно отдавало дымком… А тем временем в костре под углями томился череп, наполненный мозгами.

Такого пиршества у меня давно не было. От вкусовых ощущений я едва не потерял сознание. Силы буквально на глазах втекали в мое иззябшее, измотанное тело. Когда же с шашлыком было покончено, наступила очередь главного деликатеса.

Загрузка...

Потом я немало повозился с отделением головы, но в конце концов решил, что это не так уж необходимо. Просто положил череп себе на колени и изо всех сил несколько раз треснул по кости большущим камнем. Хрустнуло, но, вопреки ожиданиям, появилась лишь небольшая трещина. Пришлось усердно поработать камнем, прежде чем удалось отбить черепную крышку. Но вот, наконец, дымящаяся ароматная масса предстала внутри черепа – как в чаше. Полусырой, с кровинкой и дымком, мозг был вершиной гастрономического блаженства! Я подцеплял теплый студень двумя пальцами, отправлял в рот, закрывал глаза и высасывал всю гамму вкусов; потом снова выцеплял и снова высасывал… Не смогу никогда никому описать то, что творилось внутри меня – я просто был на вершине блаженства. Казалось, что питаешься самой жизнью, самой внеземной энергией – сочной, животворительной, яркой… Внутри все трепетало, возбуждалось и падало, приятно щекоча желудок и низ паха. Но, думаю, секс в сравнении с этим – грубая, деревянная радость животного.

«Если так можно будет каждый день, - подумал я, - то можно и не возвращаться назад. Только бы было свежее мясо и мозги. Больше ничего не надо, и не хотел бы я снова оказаться ни на Кордоне, ни в каком-либо другом месте. Мне и здесь хорошо. Мне и здесь…»

Кажется, я на минуту потерял сознание. По крайней мере, вдруг ощутил себя на спине, со вскрытой обугленной головой на коленях. Испугавшись, что вывалится столь ценное лакомство, я вернул голову в прежнее положение и продолжил трапезу. Впрочем, пик наслаждения уже схлынул, осталось лишь приятное, расслабляющее чувство. Я доел весь мозг и остатки выскреб со стенок – все, до капли. Потом в задумчивости проводил по черепным неровностям пальцем. Когда-то тут находилась самая необыкновенная загадка человеческой природы, которая делает человека человеком, которая управляет всем и дала нам все, что мы имеем. Она лежала между вот этих самых швов, касалась вот этого бугорка, пульсировала и рождала мысли, желания, мировоззрение. Но я съел ее. Просто съел. И мне было вкусно. Отчего же тогда природа сделала мозги вкусными? Дерьмо, например, противно. А мозг – о мозг, теперь я по-настоящему знаю, каков он на вкус. Так значит, природа предусмотрела возможность поедания себе подобных. И тогда получается, что я не иду против природы. И против Бога тогда не иду. А людские законы – ну, это людские законы, они всякие бывают. Кому как выгоднее – тот так и напишет.

Потом прислонил труп со вскрытым черепом к стене. У него еще много мяса, пригодится. А вот товарища его оставлю на завтра, у него еще голова полна деликатеса.

Засыпая, подумал: а так ли уж и важно, в самом деле, искать дорогу обратно? Ну, куда мне податься? На Кордон путь заказан. Агропром – еще не известно, как там все обернется. А здесь можно чувствовать себя, если не в безопасности, то, по крайней мере, вполне сносно. Если будет пища. Если будет мясо.

Утро бодро ударило в глаза солнечным светом. Ослепительное небо буквально вливалось через дверной проем. Костер потух, но холода не ощущалось совершенно. Мирно прислонились к стене мои мертвые товарищи. В черепную чашку одного за ночь накрошилось какой-то трухи, пришлось аккуратно вычистить. Есть не хотелось, решил, что позавтракаю после прогулки.

Снег заметно осел, было слышно, как звучит капель. Вороны орали где-то на окраине. Словом, все налаживалось, все было даже замечательно.

Начал свой обход с ближайших домов. Не надеясь отыскать действительно что-то полезное, просто удовлетворял свое любопытство. Неожиданно легко перемахнул через забор и выломал трухлявую дверь.

Ничего особенного, просто заброшенный дом. Видимо, хозяева покинули его в спешке или надеялись вскоре вернуться. Даже зубная щетка на полке осталась. Зеленая, пластмассовая. Однажды хозяйская рука положила ее сюда, да так и осталась лежать щетка – на долгие годы, и с тех пор никто не прикасался к ней. И по этим доскам – до сего часа никто не ступал. С восемьдесят шестого… Такая толща пыльных лет повсюду наслоилась. А, в общем, ничего необычного, всего лишь старый дом, со своими старыми вещами. Разбитая кукла, стопки желтой неразобранной посуды, книги в шкафах, затянутых набухшей паутиной. Все сыро, набрякло, неуютно… Вот и еще один фотоальбом. Раньше, видимо, фотографироваться любили не меньше, чем теперь, но относились к этому с большим трепетом.

Плотные листы картона и серо-желтые карточки на них. Резиновые улыбки, улыбки… Настороженные взгляды и снова улыбки…

Стоп. Это уже было. Это – один и тот же альбом! Он же был в том самом, первом доме, где была мертвая голова ночью.

Закружилась голова. Этого просто не могло быть. Но вот же они – те же самые фотографии, точь-в-точь повторяющие первый альбом.

Накатил ужас, будто прикоснулся не к бумажным карточкам, а к самим этим – давно ушедшим отсюда – людям.

Однажды – еще в школе - довелось просматривать какую-то книгу, в которой было несколько фотографий мертвых детей. В старину родители фотографировали их, чтобы запечатлеть в памяти ушедших малюток. В спокойных позах, с игрушками, в креслах и на кроватях, они лежали с распахнутыми ртами и полуоткрытыми глазами. Тогда я в ужасе отбросил книгу точно так же, как этот альбом сейчас. Казалось, будто между страниц лежат эти мертвые дети. Но книга та притягивала к себе, манила лежащими в ней мертвыми детьми, заставляла открывать себя снова и снова и всматриваться, всматриваться в приоткрытые рты, ровные бледные лбы…

Ноги сами вынесли прочь из этого странного дома. А на улице все так же звучала капель и светило солнце. Постепенно голова пришла в норму. Но все равно: все это очень странно, очень непонятно. Этого же не может быть… Два совершенно одинаковых альбома в разных домах. Может быть, там жили родственники?

Невероятная и, в то же время, объясняющая все, догадка закралась в возбужденный мозг. И вот уже со второй двери срывается замок. В этом доме тоже есть фотоальбом. И… те же лица, те же лица, те же люди… Впрочем нет, теперь это не люди. Это оскаленные существа, пришедшие, непонятно откуда, зачем-то попавшие на фотографии.

Новая дверь и новый альбом. И еще, и еще, и еще… Везде, везде – те же самые фотографии. Обложки у альбомов разные, но снимки в них всегда одни и те же, пусть и расположенные в другом порядке. Теперь сомнений не оставалось: это не просто заброшенная деревня Полесья. То ли деревня-призрак, то ли… ну да, аномалия.

Всякий сталкер слышал про город-аномалию – грандиозное порождение Зоны. Город-призрак, которого никогда не было, который то возникает, то пропадает – как и всякая аномалия. И все, что существует в нем, - улицы, дома, предметы в домах - рождено ею. Но откуда Зоне знать, как выглядит самая обыкновенная ложка или книга, тогда как все артефакты, порожденные там, весьма убедительны и правдоподобны: книги можно читать, а из тарелок есть или разбить их. Рассказывали, правда, что иногда аномалия давала сбои: встречались, например, газеты, датированные невозможным числом, или вовсе – будущим.

Лиманск – нигде не существующий город. И, в то же время, - существующий везде. Никто не может с уверенностью сказать, в каком месте Зоны он находится в тот или иной момент. Говорят, что там постоянно идут дожди; что там нет даже ворон, что даже зомби никогда не заходят туда. А еще в нем нет времени, и всякий, кто пребывает в городе, не стареет в это время. Другие же утверждали, будто наоборот – стремительно стареет, что сутки, проведенные в Лиманске, равны целому году.

Зона может родить город, вместе со всеми домами и предметами. Но память человеческую и чувства она воспроизвести не в состоянии. Некоторые усредненные, типичные моменты, которые и впечатала во все. Да и саму жизнь человеческую Зона выразить не может.

Итак, кругом – одна сплошная аномалия, вот почему – куда бы ни шел – всегда придешь обратно; это совершенно ясно и не требует дополнительных доказательств. Остается решить одно: как здесь жить? Все ненастоящее, все – и эти деревья, и дома, и «мой» сарай, и, должно быть, снег под ногами – придумала и сотворила Зона. В конце концов, не столь важно, где пребывать и по какому снегу ходить – по виртуальному ли, по настоящему – если хруст и цвет одинаковы.

Тело моментально наполнилось усталостью; каждая клеточка, казалось, имела свою массу, причем, довольно ощутимую. Энергия буквально на глазах уходила наружу – в окружающую прохладу утра. А еще – голод.

Я вернулся к трупам. Из-за оттепели они начали разлагаться и заметно размякли, сладковатый тухлый запах постепенно наполнял сарай. Перебороть отвращение от гнилого мяса я не смог, как ни пытался себя убедить в том, что это – всего только мясо, что оно не успело как следует испортиться, что огонь уничтожит все гнилостные бактерии… Рвотный рефлекс был сильнее.

Пришлось оттащить трупы подальше, за один из домов. Ветер дул как раз в ту сторону, так что запах не беспокоил. К тому же, там был глубокий снег.

Но я чувствовал, как слабею с каждым часом, будто организм решил напомнить все ранения и прочие издевательства, сотворенные с ним за последние дни. Сначала невнятно, но затем все сильнее и сильнее – стали болеть обмороженные руки. Потом резь пронзила плечо, стала кровоточить почти затянувшаяся было рана. В довершение всего, нестерпимо затрещала голова, до звона в висках, до темных кругов перед глазами. И вскоре я ничего не чувствовал, кроме одной огромной боли, которая охватила всего меня – до самой последней клеточки.

Счастливы те, кто могут кататься от боли, рвать на себе кожу и яростно скрежетать зубами. Я не мог и того. Каждое движение причиняло невыносимые страдания, на грани потери сознания. Но всякий раз я приходил в себя от новой вспышки ослепительной боли, было невыносимо даже прикосновение тела к одежде, больно даже просто лежать на земле. И я вновь на мгновение терял сознание от болевого шока, но лишь затем, чтобы придти в себя от еще более мощного болевого удара.

А потом кровавыми лоскутами начала отслаиваться кожа. Сначала с оголенных участков, вскоре под одеждой набралось довольно приличное количество кожи. Кончики пальцев почернели и уже не ощущались. Затем, когда я попробовал перевернуться, увидел, как отвалилось несколько пальцев. Черными обрубками валялись они на забрызганном моей кровью снегу, и я смотрел на них вполне равнодушно. В конце концов, меньше тела болеть будет. Затем отвалились и уши.

Ближе к ночи все слилось в череду бесконечных вспышек отчаянной боли вперемежку с провалами в никуда.

Не помню, как оказался я у заброшенных снегом трупов. Как вообще догадался доползти-добраться до них? И, несмотря на отвращение, превозмогая адскую боль, уцелевшими кровоточащими обрубками принялся раскапывать тела.

Зловонная мякоть заполняет рот, что-то лопается и хрустит на зубах.

Сначала меня выворачивает наизнанку, вонючая трупная жижа течет изо рта, из носа… но зубы, будто сами собой, продолжают рвать оплывшее мясо; кусок за куском – и чувства возвращаются, уже не так больно, теперь это всего лишь боль, которую можно вытерпеть, изо всех сил стиснув челюсти; можно даже кричать и кататься по снегу. Боль уже не сводит с ума, не парализует мозг. Еще несколько кусков – и мир угасает. Черное небо без звезд, только где-то далеко видны зыбкие всполохи Электр.

Тело снова ощущается. Вокруг по-прежнему темно. Боли практически нет, ее слабые отголоски гнездятся где-то глубоко-глубоко в нервных окончаниях. Вспомнилось, как отваливались пальцы. Нет, они не отросли заново; если поднести ладони близко к лицу, то можно увидеть, как шевелятся культи. Но они не болят совершенно. Под одеждой неуютно чувствовать куски кожи, скатанные в комки. Но раны не кровоточат, если пощупать их уцелевшими пальцами, то можно ощутить твердую, бугристую коросту. Теперь она заменила слезшую кожу во многих местах. Зато почти не больно и совсем не холодно. От трупов по-прежнему исходил смрад, но теперь он не казался столь уж отвратительным, если принюхаться, то, пожалуй, даже начинает нравиться…

Вне всякого сомнения, это мясо меня вылечило. Но как долго продержится эффект? В прошлый раз – меньше суток. Значит, до следующего обострения у меня есть время примерно до полудня. Или около того. Надо запастись мясом заранее, чтобы не рвать его зубами с трупа, а неспеша отправлять в рот ровными кусочками. Во всяком случае, так будет гораздо удобнее.

Подмороженное за ночь, мясо теперь не было похоже на студень, оно отслаивалось и аппетитно похрустывало ледяной корочкой. Не выдержал и съел сразу несколько кусочков печенки (кажется, это была она). Горьковата, но чего еще ожидать от пропойной сталкерни. А посасывать ее приятно: сначала под языком тает льдинка, потом рот наполняется влагой с легким привкусом крови. Немного отдает гнильцой, но это ничего, это даже пикантно. Затем солоноватая сукровица начинает проступать и смешивается со слюной, горьковатым мясом и сладковатым трупным соком. Убежден, редко кому удавалось насладиться столь необычным вкусовым сочетанием.

Огрубелыми культями, оставшимися от пальцев, на удивление легко было орудовать, и примерно через час первый труп был разделан и аккуратно переложен снежными прослойками в глубине сарая. Работать было легко и даже весело, тем более, что время от времени силы подкреплялись сочными кусочками пахучего мяса.

Сложнее всего, кажется, пришлось с конечностями. Отделять мясо от костей, отдирать сухожилия… достаточно проблемно все это, тем более, на морозе, поэтому целиком ободрать конечности не удалось. Зато желтоватый жир поддался неожиданно легко. С кожицей, даже небольшой мясной прослойкой…

Только ближе к утру было покончено и со вторым трупом. Оба товарища теперь покоились бок о бок в виде сочных кусков, зарытых в снег. С костями возиться было лень; к тому же, совершенно затупился нож. Кое-как удалось оттащить их к окраине села, чтобы не привлекать хищников.

А когда рассвело, удалось как следует рассмотреть то, что прежде было моим телом. Полностью раздеваться не стал, но и поверхностного осмотра голых участков хватило… Практически везде вместо кожи бугрилось нечто черное, потрескавшееся, на сгибах обнажавшее розовое мясо. Кое-где кровоточило, но было совсем не больно. На месте отвалившихся пальцев шевелились короткие обрубки, которыми, тем не менее, удавалось вполне ловко ухватить, переложить… А стрелять – увы – автомат попросту вываливался из ладоней; к тому же, короткая культя не доставала до спускового крючка.

Проходя же мимо уцелевшего оконного стекла, удалось рассмотреть и лицо. Нос на месте, только разбух; глаза провалились глубоко в череп и вращались внутри – будто в черных ямах. Губы превратились также в черные окостенелые наросты; впрочем, это чувствовалось и прежде: когда касался их языком.

Но – странное дело – эти изменения не вызывали ни отвращения, ни ужаса. Скорее уж любопытство: что же все-таки происходит и чем закончится? Тем более, ничего не болело. Напротив, ощущался прилив сил и необычайной бодрости, несмотря на бессонную ночь, проведенную за разделыванием туш.

Кстати, о тушах… с наступлением дня, снова принялась капель, так что пришлось закопать припасы еще глубже. Разжигать костер нужды не было: холода не ощущалось вовсе. Да и от сырого мяса с душком больше не воротило. Наоборот, оно казалось сочным и ароматным. Какое наслаждение, когда плотный гнилостный запах щекочет ноздри, проникает в самый желудок, пропитывает каждую клеточку организма… Думаю, если б оплыло и совсем потекло, стало гораздо вкуснее.

А вечером послышались голоса.

Их было трое – рослых, упакованных в боевые комбезы – мужиков. Скорее всего, вояки, хотя, могли быть и из группировки. Шли, озирались по сторонам, поминутно останавливались, настороженно обводили окружающий мир дулами черных винтовок. Будто это могло спасти их.

Прыжок – и один с оторванной головой по инерции побежал прочь, брызжа багровыми ошметками, потом рухнул навзничь, закрутился-завертелся в сугробе, будто все еще не веря в случившееся. А в это время второй уж отчаянно пытался впихнуть в живот собственные кишки.

Третий их товарищ оказался немного проворнее: успел выпустить очередь. Не попал. Через мгновение вырванное горло его сочно чавкало и булькало жирными пузырями крови.

И это было мясо, много мяса, свежего. И еще – теплая, все еще пульсирующая в организме – кровь.

Сочное дрожащее сердце трепетало в зубах, приятно щекотало небо.

Если будет достаточно мяса, я согласен провести остаток дней в этом месте.

Давно стоят морозы, но холода нет. Короста на теле разрослась настолько, что оно совсем потеряло чувствительность. Ороговелые наросты защищают не только от холода, но и от прочих напастей. Однажды даже спасли от ножа.

И при всем при этом – необычайная, небывалая мощь внутри. Можно прыгать на многие метры и бегать, обгоняя собак, коих здесь водится в изобилии. Но псина не вкусна и жестка. Да и зачем она? Гости здесь – не такая уж и редкость. Они думают, что заблудились. Как раз наоборот: они нашли себя. Только не понимают этого. Если бы поняли… но что толку размышлять об этом. Они ничего не понимают, только стремятся поскорее выбраться отсюда. В моменты сытости можно даже понаблюдать за ними. Но конец их предрешен. Если бы они только поняли… Но они не понимают.

А смотреться в оконные стекла больше нет смысла.

Людка шла по снегу, опустив голову. Мне так захотелось, чтобы она оглянулась и назвала меня по имени. Если бы я только помнил свое имя. Оно у меня было. Но я забыл его. Я многое забыл здесь, да так и не вспомнил. Но Людку помнил. И ветки того дерева у подъезда помнил. И они еще тогда звенели, словно стеклянные. А она остановилась под деревом на холме и стала смотреть вверх. Она их тоже помнила, знаю, что помнила. Даже снег вокруг – почти такой же. Только фонарей не хватает.

И я со всех ног помчался к ней. Мне всего лишь хотелось, чтобы она назвала меня по имени.

Когда оказался на холме, Людка вдруг пропала. Была огромная, синюшная мертвая голова с полузакрытыми глазами.

Ярость вырвалась из груди. Прыжок – и острая короста, выросшая вместо пальцев, уже разрывает лохматую грудь. Страшная боль пронзает все тело. Боль вернулась – впервые за последнее время. Хрустит, ломается, чавкает, трещит… Мы рвем друг друга в клочья: кто раньше успеет. Но боль озлобляет, делает силы неистощимыми.

Ночью разбушевались Электры. Быть Выбросу. Но толстые бревенчатые стены защитят. Вскоре небо бушует багровым штормом. Из-под земли долбит и долбит. Если здесь пришли искать убежище сталкеры – как это бывало уже не раз – скоро будет мясо.

***

Вскоре показался один из тех шаров. Такой же полупрозрачный, зыбкий, как и раньше. Струи дождя не обволакивали его, как обычную аномалию, но будто проваливались внутрь и исчезали там.

«А вдруг и правда…» - подумал Пингвин. Он понимал, что одному здесь не выжить. К тому же, в памяти постоянно всплывало ночное чудовище, которое он видел, когда ходил к оврагу. Но кто мог поручиться за то, что этот яйцеголовый шизик просто не двинулся: сунулся же его кореш в удавку. А вдруг и этот сам себя избавить ото всякого головняка сразу и решил.. И ведь молчал, сволочь, ни слова за всю дорогу не сказал.

А тут еще эти зомби… То ли откуда-то повылезали вдруг, то ли ими тут целый лес кишел, да до поры до времени не было видно.

Но на дне мешка ждали своего часа плотные пачки купюр и придавали уверенности в будущем. Только кому эти деньги нужны здесь? А там – туда еще дойти надо. До Хана половину Зоны топать и не стать очередной зарубкой на прикладе у какого-нибудь долговца.

Только все планы рушились на глазах. Позитив сначала увязался, потом Бес едва не помешал, в эту чертову дыру загремел, чудовище; затем, вроде бы, все начало налаживаться – так нет же! Тополь-урод повесился, зомби… и вот теперь этот академик прет в аномалию. Надо во что бы то ни стало удержать его. Если потребуется, ноги перебить, только чтоб не прыгал.

Пингвин уже и сам не отдавал себе отчета в том, почему необходимо задержать ученого. Пусть бы он сиганул и сгинул в своей аномалии, но – потом, как-нибудь позже, не прямо сейчас.

- Стой сволочь, пульну тогда, - Паша скинул с плеча автомат и щелкнул затвором. Митин даже не оглянулся; то ли не слышал, то ли ему было все равно.

Пингвин выстрелил в воздух. Митин остановился и повернулся перекошенным от ярости лицом:

- Что ты ко мне прицепился? Ссышь – так и ссы себе, а я все равно пойду. Мне все равно, от твоей пули погибнуть или в аномалии, или сгнить тут заживо. Ты кто вообще такой и откуда взялся? Я тебе сразу не поверил, еще тогда, когда с собаками.

- Не тебе решать сегодня, фраер дешевый, - прошипел Пингвин.

- Сам фраер. Ды бандит, да? Вот и вали к своим, что от меня-то хочешь?

- Ты никуда не пойдешь, я сказал. Завалю!

- А вот и попробуй, - сказал Митин и вдруг, резко уйдя в сторону, подкатом справа сбил Пашу с ног. Оба покатились в густой ледяной грязи.

Более сильный и не измученный ранами, Паша сразу подмял ученого под себя. Изо всех сил вырываясь, Митин чувствовал, что слабеет с каждой секундой; возможно, это будут последние секунды его жизни. Потом в нос хлынула грязная жижа. Паша топил Митина в луже. Ученый рванулся всем измотанным телом, попытался выскользнуть, но Пингвин держал, будто цепкими клещами. Жижа стала проникать в уши, глаза… Митину хотелось вдохнуть, только одного-единственного вдоха не хватало, чтобы скинуть бандита, но… этого вдоха как раз и не было. В голове загудело, Митин сделал последнее усилие, чтоб не вдохнуть…

Клещи внезапно ослабли, ученый вывернулся и опрокинулся на спину. Бандит мешком свалился в грязь и – странное дело – даже не предпринял попытки снова наброситься на Митина. Бледный, Пингвин смотрел широко распахнутыми глазами куда-то за спину Митину, но тот все еще не мог придти в себя, задыхался и кашлял.

Паша поднялся, что-то промычал и на подкашивающихся ногах заковылял прочь, даже забыв про автомат. Только тогда ученый понял, что произошло действительно нечто страшное. Он оглянулся туда, куда только что с ужасом смотрел Пингвин.

Громадный и черный, гориллообразный силуэт молча надвигался сквозь стену ливня. Бугристая, в отваливающихся струпьях шкура монстра кровоточила, и даже дождь не мог до конца смыть эту кровь. Казалось, существо гнило живьем.

От внезапно нахлынувшего ужаса Митин не мог двинуться с места. Казалось, все пространство вдруг скрутилось вокруг этой черной бугристой громадины, пропахивающей поле своими могучими кривыми ножищами. Даже время исчезло, Митину казалось, что прошел целый час, пока мутант преодолевал разделявшую их сотню метров. И только край еще не совсем утраченного рассудка подсказал: рядом автомат… и беги. Одеревенелая рука нащупала оружие, а мутант продолжал неумолимо надвигаться. Ломая трясущиеся озябшие пальцы, сдернуть предохранитель… Он совсем близко, роняет кровавые ошметки в бурлящие лужи.

Гулко раскатился по деревьям грозовой удар, потом оглушительно треснуло, на секунду ослепительно-белая вспышка среди многих бесформенных бугров на одном из них выхватила морду мутанта, и Митин понял, что оно – человеческое. Черное, изуродованное, с проваленными глазами, изорванное гноящимися ранами, но – человеческое.

И он выпустил очередь – прямо в это лицо. Видел, как взрывали гнойную плоть пули, как отрывали они клочья мяса от черепа, как взбрызгивала густая бордовая кровь.

Существо взревело, и это был не человеческий крик, даже не звериный. Оно яростно мотало головой, а Митин жал и жал на спуск, но лишь через несколько секунд понял, что слышит холостые щелчки. Невероятно, но монстр, кажется, начинал приходить в себя. Хрипя, он что-то сдирал с морды кривыми ручищами, но крепко стоял на широко расставленных кряжистых ногах. Митин бросил бесполезный автомат и побежал к шару, до которого оставалось около ста метров. Сзади ревело, ученый двинулся из последних сил, едва выдираясь из грязного месива. В лицо хлестало водой, мешало дышать, словно сам дождь не хотел выпускать ученого из этих мест.

За спиной снова заревело, послышалось чавканье приближающихся шагов. Митин не оглядывался – страшно, совершенно невозможно было оглянуться – но знал, что чудовище уже начало преследование и на этот раз живым ему не уйти.

Будто в страшном сне, преодолевал он последние метры до призрачного шара. В лицо хлестало, заливало глаза, приходилось передвигаться почти вслепую. Нога вывернулась в сторону, Митин упал в грязь, барахтаясь, изо всех сил продолжал ползти, ползти… Вот до аномалии осталось каких-то метра три, но ступню крепко сдавило каменной хваткой, а потом ученого потащило назад. Он взбрыкнул обеими ногами, тщетно пытаясь отбиться, но лишь плюхнулся лицом в грязь. Лодыжку прорезала страшная боль, обожгло до самой спины. Митин охнул и обмяк, все вокруг накрылось белым мельтешащим шумом. А сфера удалялась и удалялась. Где-то в уголке сознания мелькнуло: а вдруг так и должно быть, вдруг шар – это не выход… Но надежда была сильнее, она вопила: скорее туда, только там твое спасение! А самого Митина увлекало и увлекало прочь, и с каждой секундой он терял надежду на спасение.

- Я отдам, - прошептал он в ужасе, - я отдам все, все, что у меня есть, только бы мне выбраться отсюда!

А потом накрыл приступ последнего, отчаянного бешенства, будто что-то первобытное прорвалось из глубины. Митин заревел, и сам испугался собственного рева; от нечеловеческого напряжения потемнело в глазах, ему показалось, что вот-вот глаза вырвутся из своих орбит, мышцы натужно захрустели, выворачивая суставы. Пронзительная боль обожгла до самых лопаток. Но хватка чудовища немного ослабла; этого Митину хватило, чтобы высвободить ногу. Не обращая внимания на ослепляющую боль в ноге, ученый кинулся назад, к сфере. Не было вокруг ничего – только этот зыбкий шар, качавшийся впереди, за ливневой стеной. Отчаянный прыжок, еще прыжок – и сфера совсем рядом, всего в метре... Над ухом оглушительно проревело, обдало теплым зловонием, потом в плечо вцепились острые иглы, прорвали плоть до самых костей. Митин упал и в падении собрал все тело в последнем рывке сквозь тугой поток дождя – вперед, в искривленное округлое пространство.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная